В конце августа мы с бабушкой топили печку пожарче: наступали заморозки, а домик наш был дачный, не утеплённый… Мы ложились в лёгких ночных рубахах на огромную кровать, пахнущую сеном и яблоками. Спать не хотелось, но и двигаться тоже. В эти часы бабушка часто рассказывала одну и ту же историю. И я понимала почему. Сопереживая, я вместе с бабушкой вновь и вновь прикасалась к тайне, непостижимой, но осязаемой, реальной… 

ЦАРСТВО ЗВЕРЯ

« В декабре 41-го,- начинала бабушка неспешно и задумчиво, - в доме не осталось ни крошки, ни крупинки, ни одной вещи, которую можно бы было обменять. Желтоватые бумажки-карточки, по которым я, отстояв пять-шесть часов на лютом морозе, получала блокадные граммы, были нашим спасением. 16 декабря я несла уменьшенный паёк – нормы, и прежде жалкие, урезались и урезались…

Обида душила меня. Взмокшая от усталости, я брела к детям, а день выдался до невозможности ясным. Глаза не выносили яркого света. Я отворачивалась, замирала. Нервы мои не выдержали: прошлое с наряженными елочками, подарками, застольями показалось мне насмешкой, злой игрой. Все наши довоенные радости и надежды, праздничная суета предновогоднего Ленинграда - всё сменилось мраком, из которого возникал звериный оскал голода. Царство Зверя торжествовало. Желание есть стало единственной мерой в мире безнадёжности и смерти. Всё человеческое отсекалось, отмирало, мешало выжить.

Мне страшно было переступать порог собственной парадной. На третьем этаже миловидная в прошлом учительница музыки, когда я недавно заглянула к ней, кормила дочку супом… «Это мы бабушку едим», - пролепетала малышка, а учительница объяснила, что бабушку они хранят между рамами уже почти месяц…

Что они будут есть потом? Не набросятся ли, не уволокут ли к себе…Ужас не оставлял меня всякий раз, когда я поднималась домой.

За что это нам? Мера испытаний, выпавшая на город, показалась мне тогда безжалостно превышающей человеческие возможности… Мучения, из которых не было выхода. Воронка Небытия разверзлась и затягивала в себя. Как же можно было допустить такое? Или все слова о любви и спасении - ложь, чтобы обожжённые знанием двуногие, прозрев свою суть, сгинули бы, наконец…

Задумавшись, я всё же решилась войти…Меня била дрожь. Шаги! Шаги приближались! Сил защищаться у меня не было…

- Зин, ты чего?

Валя Чёрная, полуцыганка с четвёртого этажа, потрепала меня за плечо. Даже приобняла слегка.

Я освободилась, кивнула молча и вошла в квартиру.

«ЛЕБ»

- Леб, леб!- закричал из кроватки Валя.

Олег - четырёхлетний нянька, потирая расцарапанную щёку, кинулся на кухню готовить нож и доску…

Я достала Валю. Как медвежата в шубках, шапочках, ежась от непрерывного холода, мальчики замерли. Наступал самый долгожданный момент - открывание сумки… Торжественно её содержимое выкладывалось на доску, покрытую тряпочкой, чтобы ни одна крупинка не пропала.

В глазах у меня потемнело - пакетик с документами! Карточки, паспорт. Я же проверяла его при входе в парадную, я же сама положила его сверху… Выбежав на лестницу, я обшарила каждый угол. Хотя уже знала - напрасно. Валя Чёрная…Она обнимала не из жалости. Как же я не поняла? Ах, если б сразу! Теперь разве можно что-нибудь доказать?

Карточки не восстанавливаются. Военное время! До получения новых… 14 дней.

Я отложила свой паёк детям. Не удержалась, отломила кусочек, который хотела рассосать, но проглотила моментально, будто ничего не было. Ребята делили крошки на ноже. Валя опять вцепился в Олегову щёку. Я заплакала, и они, уловив что-то, замерли, затихли.

Скоро нам уходить - осознала я…И им, ещё нежившим, безгрешным, тоже. Им-то за что? Вспомнилось, как в тридцатые годы умирали на вокзалах от голода убежавшие из обескровленных деревень крестьяне. Их было не принято замечать. В обмотках лежали они на полу, смирившиеся, безгласные. Они не просили, не надеялись, а мимо спешили сытые, холёные горожане.

Обезбоженный мир отторгал изгоев - всех, кто не смог пробиться к кормушкам. Не стала ли их изоляция наказанием для нас? Не тогда ли пустила зловещие корни Блокада?

Олег стал показывать Вале кубики:

-«К», «Е», «Н», «О», - настойчиво повторял он буквы.

Но Валя рычал и мяукал. Он разучился вставать на ножки. Олег начал заикаться и кричать во сне. От холода у обоих возник тик.

Топила я по утрам старыми книгами, которые тоже уже кончались. Исчезало всё, будто в зеве ненасытного животного, ждущего уже и нас самих.

- Не отдам!- рефлекторно я прижала детей к груди. Нет, нет, нет…Я буду рассказывать им добрые сказки, буду жалеть их и успокаивать, и они просто заснут однажды. Я сделаю всё, пусть даже невозможное, чтобы на их личиках была улыбка. А потом…

Страх сковал меня, близость черты, за которой темнота, дыхание гибели, лишала меня мужества. Хватит ли у меня сил не сойти с ума в эти дни? Если я не выдержу одиночества, безысходности, какие мучения я причиню моим сыночкам! Ведь моя слабость не только в истощённом теле, она глубоко в сознании, не готовом к такому исходу. «Отче Наш…,- инстинктивно взмолилась я, - пусть будет Твоя Воля».

СОН

Сна не было, мыслей тоже. Напряжение, достигнув предела, сменилось покоем. В вязкой, насыщенной пустоте мне привиделось, что яйцо балансирует на кончике иглы и, как только оно упадёт, нам уже ничто не поможет. Мне чудилось, что я держу его своим взглядом, и я должна не моргать, не дышать, а смотреть, смотреть. На глаза наворачивались слёзы, взор туманился, и яйцо подозрительно колыхалось. Но дивным образом не упало. Оно лопнуло на игле. Скорлупки разлетелись, и из него выпрыгнул усатый однорукий мужик в гимнастёрке.

Он сердито уставился на меня и беззвучно произнёс:

- Ладно, приходи, только заявление напиши.

- Куда?- так же мысленно удивилась я.

- Знаешь мост на Обводном у Варшавского вокзала? - мужик подробно стал объяснять маршрут, перечисляя улицы, номера домов, у которых нужно повернуть, чтобы добраться до загадочного здания, где он примет меня в кабинете №8. Удивительно, но утром я продолжала помнить весь этот немой диалог, казавшийся мне болезненной фантазией. Дети ждали, что я как обычно пойду за хлебом, и я покорно вышла на улицу, прихватив с собой листок, в котором излила душу, описывая нашу беду.

Идти мне было некуда и, едва ли не крутя себе пальцем у виска, я отправилась по указанному пути. Вскоре я заметила, что всё абсолютно точно, хотя я никогда не была в этой части города, и подсознание не могло запечатлеть этого раньше. Дом, в который я должна была войти, оказался не больше - не меньше Главным Управлением по хлебозаводам Ленинграда.

«Вот тут-то меня ждут, не дождутся»,- я едва не рассмеялась от собственной наглости и, готовая к тому, что меня выгонят, вошла.

Милиционер преградил дорогу.

- Я в кабинет №8 по договорённости,- неуверенно сказала я.

Охранник спросил:

- Фамилия?

- Башко, - пролепетала я.

- Проходите.

БЛАГОДАТЬ

Силы оставили меня. Я долго пыталась отдышаться у стены, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание. Обдумывать свои действия я уже не могла. Машинально постучалась в жёлтую дверь с железной восьмёркой и тут же вошла. Момент оказался неудачный, начальник, как две капли воды похожий на мужика из сна, отчитывал кого-то по телефону, держа трубку плечом, а единственной рукой перелистывал документы. Красный от гнева, он кинул на меня испепеляющий взгляд. Чувствуя себя не в своей тарелке, я едва не заплакала. Но приблизилась к нему и подала заявление. Продолжая орать, начальник стал быстро читать его. Не прошло и минуты, как он взял какой-то бланк, размашисто чиркнул на нём резолюцию, тут же тиснул печать, протянул мне и знаком показал на дверь.

В коридоре, оправившись от стремительного приёма, я решилась прочитать документ: «Направление на хлебозавод № N. Посылаю вам лучшую сдатчицу хлеба Башко З.У. Главный уполномоченный….»

От его титула у меня потемнело в глазах. Благодать превыше закона, превыше здравого смысла излилась на меня. От радости я заторопилась, но, пройдя несколько кварталов, едва не упала. Снова пришлось двигаться осторожно, угадывая, хватит ли сил на шаг, или лучше постоять немного. В отделе кадров взяли мою бумагу и тут же потребовали паспорт.

- Завтра не принесёте - возьмём другую. Желающих… сами понимаете!

Восстановить паспорт за день! Об этом можно было и не мечтать. Но случилось главное - в этом мире смерти и смрада, где прохожие ели рвоту, ели землю, где дети перестали отличаться от стариков, где неподвижные пергаментные тела стали привычны, как головокружение, грязь, холод - в этом мире я ощутила Присутствие. Нам внушали, что Его нет. Нас оскопили материализмом. Но может ли обман длиться тысячи лет, претерпевая гонения, всякий раз оживая и укрепляясь вновь? Правда, осмеянная, казалось бы, уничтоженная, правда, данная нам Христом неодолима, потому что она - часть нас самих.

ПАСПОРТ

-Леб, леб!- завопил Валя, когда я вернулась.

Из тайничка достала вчерашний паёк, стараясь не нюхать, не смотреть на хлеб. Положила на стол. Олег задумчиво погладил меня по руке.

- Это последний хлеб? - прозорливо спросил он.

Я вздрогнула, перекрестила еду и кивнула. Олег пошёл за ножом и тряпочкой.

На Волковом кладбище, куда нас, скорее всего, отвезут, есть церковь Иова. Как-то до войны я зашла туда. Слабовидящий священник служил вечерню. Было малолюдно: несколько старушек, да парень в штатском - добровольный Иуда. Его косые взгляды напрягли меня, я устремилась к выходу, но услышала пение. Чистое сопрано, легко скользящее по октавам, являя уникальные возможности голоса, как живой ангел, слетало с хоров. Пение возносилось с такой любовью и силой, что моя душа, казалось, обрела крылья и тоже устремилась за ним.

Служат ли в этой церкви теперь? Говорят там огромные рвы, полные трупов, которые зароют бульдозерами по весне. «Нет, надо думать о другом»,- взволновалась я, но церковь не выходила из памяти.

«А Иов - жертва спора, жертва невинная. Иов - страдалец, который не утратил веры и только вопрошал: «За что?» Его образ был совершенно непонятен мне тогда, а теперь и я могу восклицать то же, только конец у нас будет настоящий, а не книжный. Не думать»,- вновь запретила я себе, понимая, что скоро мысли эти будут неистребимы.

Я склонилась к Вале и увидела, что он грызет маленькую книжечку.

- Что это? Как это!

Я выхватила из рук малыша свой паспорт, который он чудом не успел безнадёжно испортить.

- А это, - буркнул Олег, - это в дверь кто-то сунул, а я дал Вале, чтобы он не царапался…

Здесь бабушка многозначно замолкала и вставала проверить угли…Если печь можно было закрывать, мы гасили свет и засыпали, а если нет - бабушка рассказывала ещё множество эпизодов, спасших её и детей, но я понимала - самое важное в её жизни произошло именно в те дни, когда Валя Чёрная украла карточки и казалось, что спасенья нет и быть не может.

Лада ГРИГОРЬЕВА